Познакомится с девушкой христианкой в ромынии

❤ Знакомства Донецкая область ❤ - xiytochamo.tk

Никифор спрашивает: Скажите мне, где познакомится с девушкой? Где найти себе именно христианку? Как мне познакомится с ней?. Христианские знакомства для христиан по всему миру С САМОЙ БОЛЬШОЙ БАЗОЙ!. Знаю румынский,чешский, англ. - учу. И я хочу познакомиться с Мне 17 лет. Христианка веры Евангельской. Хочу познакомиться с верующим парнем.

Потому что оформили меня в качестве вахтера. Дело в том, что у попов профсоюза не было, но одно из средств советского контроля над церковной жизнью было по профсоюзной линии.

Считалось, что попы — буржуи, эксплуататоры, поэтому нельзя их оставлять один на один с нашим рабочим классом. Если кто-то и вынужден у них работать истопником или шофером, обязательно он должен быть в нашем советском профсоюзе. И я был оформлен как вахтер. Просто вахта моя оказалась не на улице, а в кабинете у ректора.

Я-то полагал, что реально буду вахтером. Но ректор, умный человек, он понимал, что для того, чтобы такого, как я, фрукта взять в церковную жизнь, необходимо, чтобы ко мне привыкли, в том числе и досматривающие органы, и поэтому посадил меня на самое видно место, не прятал на заднем дворе — вот он, привыкайте. Он устроил мне экзамен простой.

Это было начало ноября, когда я к нему пришел, и первое задание - напиши поздравительную телеграмму с Днем Октябрьской Революции на имя градоначальника Загорска.

Пожалуйста, я написал, дело не хитрое. В данном случае, это была проверка, не упрусь ли я рогом и не скажу: Это революция, поздравлять с ней? Я показал, что я вполне советский человек, советский верующий, кесарю — кесарево, если надо, то что ж? Знаете, православие - это особая культура, здесь разрешается врать.

Культура комплимента, культура лести - это часть православной культуры. А вот сказать девушке, что она самая красивая в мире на день ее рождения, — можно, сказать начальнику, что он самый галеристый раб на галерах наш, - тоже можно, или архиерею, что вы, Владыка, просто ангел нашей церкви, без вас тут картошка бы не росла, без ваших молитв.

Гибкая вера - православие. Я думаю, что это не только в православной культуре, но во многих. Поэтому поздравить с праздничком - написал. И вот я полгода сидел в приемной у ректора, рассказывал ему, кто пришел, кого принять, кого отфутболить, иногда поручал отвечать на какие-то письма трудящихся, когда какой-нибудь молодой человек просит принять его в семинарию, издалека пишет, спрашивает какие там условия, надо что-то ответить. Так прошли эти полгода.

Не знаю, спрашивали ли вас когда-нибудь об этом, но в биографии в интернете написано следующее: По результатам диспута, вот дальше интересные слова: Почему не задавили Андрея Кураева? Почему ему дали такую путевку в мир еще большей свободы, интеллектуальных неконтролируемых идей и познаний? Как вы прокомментируете это? Сама по себе эта история - это год, февраль. С одной стороны, с неким тщеславием могу сказать, что это была первая со времен Луначарского публичная дискуссия, публичная миссионерская проповедь в советской России.

У отца Александра Меня первое публичное выступление было в мае года, а я на пару месяцев раньше начал, немножко, может быть, не рассчитав в том смысле, что тогда с каждой неделей, с каждым месяцем оттепель все громче трещала, ледоход начался в политике, в культуре и, я думаю, что в церковной политике государства что-то начало меняться.

Эта область была еще очень заморожена, подморожена, там лед треснул только летом года, когда Тысячелетие праздновали. Встреча была в Коломенском пединституте, актовый зал переполнен, несколько часов шла дискуссия. Всем было вполне очевидно, что победа не то, что по очкам, а полный нокаут на моей стороне.

Как трудно быть христианином.

А почему принимающая сторона именно Коломна? Потому что там, на кафедре философии, работал дружный для нашей семьи человек, Люда Петюшкова, однокурсница моего отца. Ее мужа в семье называли моим крестным. Меня не крестили, но когда я подрос и спросил, почему дядя Витя мой крестный, мне сказали: Поэтому это первый посторонний человек, мужчина, который тебя. Он к тому времени уже скончался, а его вдова работала там, и она позвала.

Она тоже считала, что времена такие, что можно в режиме дискуссии позволить себе. Но потом партком напрягло то, что я приехал не. Он не представился, но он сидел с диктофоном, и они очень переживали: Мы будем нехорошо выглядеть в западной прессе. Поэтому там чекисты возбудились: Быстро выяснили, кто это, это не так уж сложно оказалось, хотя я только имя назвал, не фамилию. Было постановление обкомовское по поводу плохой постановки работы.

А потом уже по линии не обкома, а Совета по делам религии и КГБ, первая реакция - вычистить вон. Путь в Академию, мне объявляли, будет закрыт. Но дело в том, что если бы дело было только в самой семинарии, то так оно и было. Но в стране шли большие перемены. Сегодня мы понимаем, что КГБ этот журнал курировал, там Аксючиц, Огородников был, некоторые другие, тоже понятно, что под псевдонимом, но, кто надо знали, кто эту статью написал.

Статья чисто богословская - грехопадение - на библейские темы, никакой политики. Но, опять же, нетрудно было просветить мои связи семейные, и было понятно, что если сейчас попробовать меня придавить, то будет какой-то писк, а в условиях обостренного внимания всего мира к тому, что происходит в Москве в религиозной области во время Тысячелетия крещения Руси, он может быть слишком слышным, и поэтому лучше не заметить. Политиканства нет, слива секретной информации.

Даже меня, как и других семинаристов-выпускников, включили в состав команды, обслуживающей торжества — чемоданы таскать за иностранными гостями, и так далее, приняли в Академию. Но уже в это время ректор Академии предложил такое решение моей проблемы: Румыния эпохи Чаушеску - это вполне сталинский заповедник. И там, под двойным колпаком, путь он тихонечко доучивается. Первым я об этом узнал от чекистов. То есть чекист официально, с корочкой капитана КГБ, пришел ко мне домой, когда я еще только подавал документы в семинарию в году.

И вот на этот раз он тоже, как бы случайно, встречает меня в Лавре. Учли в том смысле, что ни то, ни другое не дали, естественно. Вот в Румынию послали вместе с моим одноклассником. Причем, Румынская церковь отказалась от. Но на мое счастье, румынский Патриарх прислал официальное письмо нашему Патриарху, что отказывается нас принять.

Под предлогом, что у них здание общежития на ремонте. Что тоже было правдой. Но тогда всех студентов из СССР выгоняли. Чаушеску не нравилась идея перестройки, поэтому связи с СССР разрывались и принимать новых студентов они не могли и не хотели.

Тамошняя Секуритати не разрешила это Патриархии. А это чисто Румынская Православная Церковь? Там не было представительства Московского Патриархата? Нет, и до сих пор. Но Патриарх Пимен, которому было послано это письмо, был болен, и это письмо просто никто не прочитал.

Поэтому мы прилетаем, нас никто не встречает в аэропорту. Ну ладно, слава богу, дали в Патриархии хоть чуть-чуть командировочных, мы их потратили на такси. Привезли нас в Патриархию, я там пробовал на французском объясниться, с французским легко, все-таки.

И мне поясняют, показывают документ. Что вы здесь делаете? Вас здесь не ждали. Но потом законы гостеприимства взяли верх. Хорошо, раз вы прилетели, давайте мы снимаем вам гостиницу, живите в гостинице, мы вам покажем страну, как иностранным гостям, а потом - до свидания, к Новому Году вернетесь. Это ноябрь был года.

На что вы должны были жить? Приходить в столовку семинарии и там питаться. А платить за гостиницу? А это они сняли. Так мы месяц там прожили. Сходили в посольство, представились. А посольство заинтересовано было, чтобы мы там были - решение-то принято у. Поэтому, после долгих переговоров, принимается решение: Нас поселили в какой-то избушке рядом с храмом семинарским. Причем интересно было, что две комнаты - наши, а третья, проходная, через которую надо проходить на улицу, это комната такого, что называется, инспектора этого богословского института, то есть такой проверенный товарищ в рясе.

Соответственно, ни к нам мимо него никто зайти не может, ни мы выйти без его ведома. Такой контроль своеобразный. Но, в результате, два года, проведенные там, я считаю нужными в моей жизни: Привлекательно оно для вас? Во многом -. Что-то у нас, мне кажется, интереснее, логичнее и разнообразные, что-то - у. Румыния, тем более, такая пограничная, между греческо-турецким стилем православия, а русский стиль православия он, скорее, синодально-европейский.

Это и музыки касается, и архитектуры, и многих других вещей. А здесь - такой интересный синтез, именно Румыния. А православные храмы у них какие, кем построенные и когда? Румыния всю свою историю - это православная страна. Это окраина Османской империи, поэтому турки там особо не вмешивались, там были полунезависимые княжества валашские и молдавские. Архитектурно там очень разные стили бывали, но больше всего европейского барокко. Кроме того, надо учесть, что значительная часть Румынии - это Трансильвания, это часть Австро-Венгерской Империи, и там понятно, какие архитектурные стили.

Это тоже было очень интересно и важно, потому что есть такой рецепт сохранения старины, архитектурных заповедников. Если городок был богат, а потом внезапно обеднел, стояло какое-то село, оно стало богатым, купцы получили право вывозить хлеб заграницу в 19 веке, рядом река, выход к Волге, село стало богатеть, большой хороший храм построили.

А потом железную дорогу провели в ста километрах от этого села. И всё - село загнулось, а храм остался. А когда такое обнищание происходит, нет денег на апгрейд, чтобы что-то еще более новое построить, в более модном стиле.

Вот это секрет Таллинна. Пока он был в составе Швеции или полунезависимым орденом, деньги какие-то были, современная архитектура для веков. Стал провинцией Российской Империи. Не потому, что их не любили, в общем-то эти прибалтийские немцы управляли всей империей, но как-то уже деньги оседали в Петербурге, а не в Таллинне, поэтому старый Таллинн сегодня это такая жемчужина. Здесь деньги всегда были, но здесь я восхищаюсь консервативным вкусом чехов, которые не любят без нужды что-то перестраивать, менять, разносить.

А вот про Румынию - там империя Австро-Венгерская ушла и эти замечательные городки остались с табличками, что такая-то императрица ночевала в этой гостинице в тысяча семьсот лохматом году, одну ночь провела.

Так что Румыния оказалась очень разнообразной и очень интересной страной и с православной стороны, и с исторической.

Для меня тоже было важно, что я был отвлечен от текущей дискуссии и политики, которая шла на родине. Мощнейшая как раз в эти годы. Все-таки, духовно вы ущербны. С другой стороны, такого рода ссылка позволила сосредоточиться. Я с собой увозил чемоданы книг, в основном, на русском, и читал. То есть, я даже к сдаче румынских экзаменов готовился по русским книгам. Время накопления информации — для меня это было важно. А что, преподавание на румынском шло? Ложный друг переводчика, что называется?

Как же объяснить после возвращения из Румынии такой феноменальный вертикальный взлет? Вы с по годы работали референтом Патриарха Алексия Второго. Референтом, пресс-секретарём и спичрайтером.

В те времена это еще не различалось никак. Это из пушки на Луну. Во-первых - революционное время. В 16 лет командовать полком - самое. То есть, сегодня ничего подобного быть, в принципе, не. Второе — новый Патриарх.

Я ведь, собственно говоря, из Румынии сам попросился. Я на каникулы приехал, иду к ректору, говорю: В ту пору меня вопросы денег не интересовали. Желания были самые маленькие, в общем. Поэтому я согласен был на все, чтобы в родной Академии побыть. А когда я отучился две недели, ректор мне говорит: У Алексия, когда он стал Патриархом, не было своей команды. Он из Петербурга, Таллинн далеко, Таллинн уже почти заграница, Москва - с московский пропиской огромная проблема, чтобы перевести человека.

Все, кто работали на предыдущего Патриарха, у него очень непростые с ними были отношения, с тем же Кириллом. И поэтому нужны были какие-то новые люди, не засвеченные, которые раньше ни на кого в церкви не работали, достаточно молодые москвичи. Он одного человека, Колю Державина, перевел из Петербурга, он тоже его референтом. И тут ректор предлагает: И ректор мне говорит: То есть, я с ним не согласился, и вот в этом русле мы так дальше и работали.

Он дал мне задание перовое, пробное - написать предисловие от его имени к какому-то альбому по русской иконописи. Я это сделал, принес, ему понравилось. Нет, уже на работу. Испытанием было написать эту статью. Я прихожу на работу, иду к Патриарху в кабинет получить новое задание, и вот мое первое официальное задание оказалось написать телеграмму соболезнования по поводу убийства отца Александра Меня.

Его в этот день убили. А вы, я так понимаю, были знакомы с отцом Александром? Несколько раз был у него в доме. Что вы скажете об этой фигуре? Простите, так налету, по касательной такой вопрос задавать, конечно, нелепо.

Это был дар божий для нашей церкви, нашей страны, нашей культуры. Так оно и. Аверинцев подчеркнул некоторую светскость Меня в этом, или что? Во-первых, миссионер всегда должен быть более светским, чем обычный батюшка или, тем более, монах. Миссионер стоит на границе двух миров, поэтому должен говорить убедительно для нерелигиозных людей. Миссионер должен говорить на языке тех людей и использовать имена тех авторитетов, которые не в церкви авторитетны, а именно в среде этого племени.

Для меня это означало, что он должен цитировать не Иоанна Златоуста и Григория Богослова, а Бродского и Пастернака, что он и делал вполне успешно. Естественно, есть всегда опасность для миссионера слишком адаптироваться к своей аудитории, слишком поддакивать ей, не оспаривать тех или иных ее увлечений.

Можете ли вы сказать, какое почувствовали вы отношение у Патриарха к отцу Александру Меню? Я понимаю, что это один из священников РПЦ и так далее, это понятно все на внешнем уровне. А вот внутренне было ли расположение у Патриарха к Меню или там какие-то кошки бегали? Это некий слух, миф, созданный о том, что отец Александр такой священник-диссидент. Потому что, во-первых, чисто статусно, чисто формально, по звездочкам на погонах, у него были все возможные награды для священника.

Скажем, я своей первой священнической награды ждал двадцать с лишним лет. От дьякона до протодьякона. У отца Александра была, в том числе, и митра - высшая награда священника. Второе - он практически всю свою жизнь служил на одном подмосковном приходе. Этого очень трудно добиться потому, что священников тогда тасовали по приходам, это была и кадровая политика советской власти, чтобы не врастал.

Поэтому постоянно на чемоданах, с семьей, с детьми, и лети по всей области, а то из области в область. А у него, в этом смысле, жизнь благополучная. Понятно, это значит, что митрополит Ювеналий, глава этой подмосковной епархии, и Патриархия явно его защищает, огораживает от такого избыточного давления. Есть разные конспирологические догадки о том, почему советская власть на это пошла, понимая, что это человек необычный.

Я в е годы встречал такое мнение, что, дескать, это специально КГБ держит два фонарика - отца Дмитрия Дудко и отца Александра Меня, чтобы как мотыльки слетались одни на такого патриотического склада, диссиденты церковные, а другие, напротив, диссиденты либерально-церковного склада слетались.

И чем их ловить по одиночке, лучше отслеживать и контролировать эти собрания.

Православные святыни Румынии | КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ

Это не означает, что эти священники для этого трудились и это имели в виду. Они чисто исполняли свой пастырский долг, каждый, как. Мы редко понимаем, как нас используют. Те мысли, которые высказывал отец Александр, могли казаться немодными в е годы каким-то церковным кругам, но они абсолютно соответствовали официозу Московской Патриархии. То есть какие-то экуменические идеи, симпатии к другим религиями, это была официальная линия.

Со времен Митрополита Никодима, х годов, это официальная экуменическая линия Московской Патриархии. Так что в этом смысле никакого особого диссидентства не. Ювеналий, а до этого Никодим с симпатией к отцу Александру относились, по-своему Питирим, он опасался его публиковать, но иногда заказывал, у него такая сложная игра была, у Питирима.

Не любил отца Александра Меня, пожалуй, один архиерей- митрополит Ленинградский Антоний Мельников, которой после смерти Никодима был назначен на питерскую кафедру. И вот у Антония Мельникова такой консультант-богослов, это был Николай Константинович Гаврюшин, нынешний профессор Московской духовной Академии. А тогда — сотрудник Института истории естествознания и техники АН. Знающие люди и до этого знали, что Гаврюшин пишет тексты для Митрополита Антония, такие, разоблачающие ересь.

А глава редколлегии, на первой страничке - Антоний Митрополит. То есть это прочитывалось довольно легко. И здесь это подметное письмо стало ходить, и до сих пор очень многие интернет-пользователи цитируют это как слово митрополита. Я не уверен, что Антоний имел хоть какое-то отношение к тому письму, но это текст Николая Константиновича Гаврюшина.

Ваша версия убийства отца Александра Меня? Она будет очень нетолерантная и непопулярная. Если уж искать там политику… Может быть, действительно, чисто бытовое недоразумение, но если искать политику, то точно не КГБ.

Нет спору, всегда существует некоторое расхождение между публично объявляемой цифрой эмигрантов и фактическим их числом. Алия из Румынии в Израиль продолжалась, но я не мог бы сказать, что каждый, кто желал выехать, имел возможность сделать это немедленно. Однажды, помнится, румыны заявили, что выдали евреям тысячу выездных виз, а израильтяне возразили, что в Лод прибыло только восемьсот человек и что официальная цифра неверна. Иначе говоря, они намекали, что румыны сознательно публикуют ложные данные.

Но истина-то заключалась в том, что эти двести сами отложили свой отъезд по состоянию здоровья или потому, что хотели дождаться, пока дети закончат учебу, или по каким-то другим личным причинам. Американские власти были обычно настроены благоприятно по отношению к Румынии, и такой защитник румынского дела, как я, вполне их устраивал.

Но румыны начали ощущать определенную досаду. В году появились сведения, что на голосовании в конгрессе румын провалят. Меня умоляли вылететь в Вашингтон и постараться уладить. Я связался с израильским послом в Бухаресте Гефеном и сказал, что хочу информировать Иерусалим о просьбе Румынии. Я обратил его внимание на то, что жду приезда в Бухарест председателя Еврейского агентства Арье Дульцина, поэтому мне не с руки покидать столицу.

Я хотел заручиться поддержкой израильского правительства по вопросу "статуса" для Румынии, так чтобы мне не пришлось самому лететь в Вашингтон. На следующий день официальный представитель румынского правительства явился ко мне с настоятельной просьбой немедленно отправиться в США.

Ко мне обращались от имени высшего руководства страны, тут же вручив визу и билет на самолет. Когда я попытался объяснить, что в моей поездке, вероятно, не будет необходимости, в ответ было с самым серьезным видом заявлено: Мне поручено правительством выяснить у вас, что плохого сделали вам румынские власти! За что вы хотите отнять хлеб у наших детей? Как можете вы платить нам таким образом за наше доброе отношение к вам? Кончилось это прочувствованное обращение все той же привычной уже формулой: После таких настоятельных требований мне пришлось срочно отправиться в израильское посольство для консультации с Гефеном.

После этого я встретился с американцами и получил заверения, что и госдепартамент, и румынские представители в Вашингтоне не сомневаются в благополучном исходе голосования в конгрессе.

Короче говоря, на свой страх и риск я остался в Бухаресте и принял Дульцина. Но этот кризис дает представление о той лихорадочной атмосфере, которая в такие дни царила в румынских правительственных кругах. Госдепартамент продолжал действовать в пользу Румынии и заключил с румынским правительством договоренность, оказавшуюся исключительно важной и для меня лично. Румынскую сторону обязали каждые два месяца представлять американцам подробный отчет о состоянии еврейской эмиграции: Руководитель департамента культов Ион Рошиану и заместитель министра иностранных дел Корнел Пэкосте сделали мне предложение поистине экстраординарное — непосредственно заниматься подготовкой отчета.

За этим стояло стремление избежать в будущем столкновений с израильтянами и с произраильским лобби в Вашингтоне. Я воспользовался случаем, чтобы раз и навсегда прояснить свою позицию, и сказал обоим министрам: Прежде чем взять на себя роль, которую вы мне предлагаете, я хочу вас поставить в известность: Оба моих собеседника уверили меня, что иначе и быть не.

Лишь тогда я дал свое согласие. После встречи с Гефеном, приехавшим ко мне домой, я решил не делать секрета из принятого на себя обязательства. Более того, я постарался огласить его как можно шире, чтобы тем самым заставить румынских лидеров строго соблюдать наше соглашение.

Информацию о нем получили все синагоги страны, а кроме того, детали были изложены в нашей газете. Каждый еврей, собирающийся выехать в Израиль, должен был зарегистрироваться в общине. Я настоял на том, чтобы неевреи или евреи, которые намерены выехать в любую другую, кроме Израиля, страну, ко мне не обращались. Каждые два месяца я должен был встречаться с представителем паспортного отдела милиции и получать от него данные об удовлетворенных просьбах или об отказах, а также о реальных цифрах отъездов.

Эти данные предстояло пересылать непосредственно в госдепартамент США, а также в Конференцию еврейских организаций Соединенных Штатов. Система начала действовать, а Румыния, в свою очередь, могла больше не беспокоиться о продлении статуса наибольшего благоприятствования. Тем более возмущало румын "отрицательное давление", которое пытались оказывать на конгресс некоторые еврейские организации и даже отдельные израильтяне. Румыны на себе ощущали это давление, хотя оно и стало менее грубым.

Когда раввин Шиндлер, тогдашний президент Конференции, посетил Бухарест, министр иностранных дел Штефан Андрей сказал ему в моем присутствии: Или вы считаете их, евреев, товаром, о цене которого можно торговаться? Вы представляете себе дело таким образом, что платите нам сахаром в обмен на евреев? Но это не. Еще до получения "статуса" мы выпустили из страны триста тысяч человек. Я бы понял вашу позицию, если бы вы боролись против "статуса" в условиях запрета на еврейскую эмиграцию.

Но наши ворота давно открыты. То, что вы делаете, — это не только ошибка, но и непонимание. Горький монолог министра, по крайней мере, заставлял задуматься [2]. Несмотря на то, что относительно "статуса" для Румынии я чувствовал себя более или менее спокойно, были моменты, которые мне совсем не нравились. Я слышал, как иные говорили: Его успехи оскорбляют тех, кого они спасают от голода и нищеты.

Противодействие моим усилиям со стороны некоторых кругов в Израиле еще больше усиливало горечь. Логика в таких случаях бессильна. Выступая в Хоральной синагоге в присутствии Арье Дульцина, я отметил тот факт, что возраст почти половины из сорока пяти тысяч живущих в Румынии евреев превышает шестьдесят лет и что они уже не хотят никуда ехать, даже в Израиль. И вовсе не потому, что не испытывают сионистских чувств. Тридцать лет назад, вернувшись из нацистских концлагерей, они только о том и мечтали, чтобы обосноваться в Израиле.

Но, по тем или иным причинам, им не дали выехать. Они ждали многие годы и страдали, нередко оставаясь без средств к существованию. Некоторые жили буквально на грани голодной смерти. Им удалось помочь благодаря "Джойнту". Кто же уезжал в семидесятых годах в Израиль? Некоторые, как настоящие евреи, совершали алию по убеждениям. Но были и антисионисты, которые со временем изменили свою позицию, поняв, что в Румынии у них нет перспектив, — теперь они пытались эмигрировать.

Были и такие, что вернулись к религии В случае продолжения кампании против Румынии, в первую очередь пострадали бы именно старики, которые о выезде уже не думали, не могли думать. Есть ли у нас право жертвовать ими ради "новообращенных"? Тут встает и моральная проблема. Румынское правительство позволило евреям свободный выезд, оно не мешает нашей молодежи получать еврейское образование, оно не мешает "Джойнту" подкармливать и одевать наших стариков и больных.

Как может мировое еврейство не помогать такому правительству? Как оно может платить за добро злом?. Я был уже достаточно опытен, чтобы понять: На сей раз навет звучал следующим образом: Я решил немедленно съездить в Израиль и устроить там пресс-конференцию.

Собрались в основном враждебно настроенные журналисты: Видя, что мне не удается их убедить, я сказал: Но я хочу, чтобы вы знали, что ни один мой шаг не был предпринят без одобрения израильского правительства. Заявление о том, что румынские евреи, желающие совершить алию, должны зарегистрироваться в общине, было составлено у меня дома израильским послом Гефеном, который на каждом этапе обсуждения консультировался с Иерусалимом.

Если вам все это до такой степени не нравится, обращайтесь прямо в израильское правительство. Мое заявление застало журналистов врасплох.

Главный раввин Румынии, депутат румынского парламента, во всеуслышание заявляет, что, прежде чем предпринять некий важный шаг, касающийся судьбы его страны, он консультируется с израильским правительством!

Почти сразу после этого неожиданного поворота пресс-конференция прервалась, а Авраам Бен-Мелех, представлявший израильское радио и телевидение, тут же позвонил в Бухарест и запросил у Гефена подтверждения моих слов. Гефен растерялся и ответил дипломатично, то есть уклончиво: Эти слова были поняты двояко: Я, конечно, расстроился и предупредил Йосефа Говрина, тогдашнего директора департамента стран Восточной Европы в израильском МИДе, что заставлю Гефена публично признать правду, если он сам не сделает этого в ближайшие дни.

Когда я вернулся домой, Гефен попытался связаться со мной, но ему это не удалось. Тогда он пришел ко мне уже глубокой ночью, с посланием от премьер-министра Менахема Бегина, который просил меня "открыть новую страницу в отношениях с Гефеном". Я ответил, что тут нужна не страница, а целая книга. Гефен принес мне извинения и обещал найти возможность публично подтвердить мое заявление. И он сделал это довольно скоро, хотя, на мой взгляд, недостаточно убедительно.

Самые яростные нападки на меня принадлежали перу журналиста Ландерса из израильской газеты "Давар". Когда Хана Земмер, главный редактор газеты позвонила мне, чтобы выяснить, как я на все это реагирую, я сказал, что ничего, кроме наглой лжи, я в статьях Ландерса усмотреть не могу. И тем не менее я готов с ним встретиться. И мы действительно встретились — в кабинете Ханы и в ее присутствии. Если к вам в руки попадает информация, кого-то дискредитирующая, разве не следует, хотя бы для очистки совести, выслушать и этого человека, а не спешить с публикацией всякой галиматьи?

Вы обвинили меня в том, что я — против алии. Да ведь весь мир знает, что я жизнь положил на алию румынских евреев и сотни тысяч их переправил сюда, в Израиль! Как же вы могли написать то, что написали, даже не поговорив со мной?

Так я узнал, что в израильские газеты попадают направленные против меня материалы, появление которых провоцируют весьма высокие круги. Я пригласил журналиста из "Давара" посетить Румынию и лично убедиться, как там обстоят дела с еврейской эмиграцией. Он охотно принял это предложение и вместе со мной совершил поездку по стране в дни Хануки.

Вернувшись в Израиль, он опубликовал в своей газете большую четырехполосную статью под названием "А-Розен шель Романия" "Розен Румынский". В этом названии заключена игра слов: Что и говорить, в течение многих лет именно в Израиле находились люди, которые изо всех сил пытались подорвать мои позиции или хотя бы как можно больнее обидеть. Рационального объяснения этим стремлениям я найти не могу. Разумеется, они всячески отмежевывались от враждебных мне компаний и кампаний, уверяли меня, что восхищаются моим мужеством и стойкостью, моей преданностью еврейскому народу и что моя деятельность неизменно совпадает с тем, чего желало бы израильское правительство.

Православные святыни Румынии

Я заявил ему, что если нападки на меня в израильской прессе будут продолжаться, я уеду из Румынии. Он ответил не менее возмущенно: Я лично к этим нападкам непричастен. Напротив, все мы восхищаемся вами. Поверьте, что и меня иной раз не щадят, а я представления не имею, кто за этим стоит. И, в упор глядя на меня, Алон закончил: Или, во всяком случае, он покидает его последним.

Но ни в каких правилах не сказано, что можно приказывать капитану оставаться на корабле и одновременно пытаться этот корабль потопить. В году, когда мне исполнилось семьдесят лет, я решил провести вместе с женой несколько дней в Брашове. Чувствовал я себя неважно, опять как-то очень сильно устал, но едва мы вошли в гостиницу, как появился представитель румынского правительства и торопливо сообщил: Нам необходима ваша поддержка.

То есть, сообразил я, речь опять идет о том, что я должен лететь в Вашингтон и уговаривать конгрессменов и сенаторов изменить свое мнение о. Было это в августе, стояла невероятная жара, я дышал с трудом, силы меня покидали, и меньше всего на свете хотел я в эти минуты пускаться в изнурительное путешествие.

К тому же август в Вашингтоне — пора отпусков и вряд ли я сумею там найти всех нужных мне влиятельных людей. Как бывало в решающие минуты моей жизни, я посоветовался с женой.

И хотя никто не свете не был так озабочен моим душевным и физическим здоровьем, как Амалия, она ответила немедленно: Надо показать общественному мнению и правительству Румынии, что ты, как всегда, готов прийти на помощь. Я вернулся в помещение, где ждал меня представитель правительства, и сказал: Но сначала я прилетел в Нью-Йорк.

Как я и думал, мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы найти в этом мегаполисе хотя бы одного еврейского лидера. Надо сказать, однако, что д-р Исраэль Зингер из ВЕКа сразу понял важность моей миссии и немедля взялся за. Эдгар Бронфман, председатель ВЕКа, специально вернулся из Европы, где отдыхал в это время, и мы все вместе начали контакты с сенаторами.

Руководитель "Бнай-Брита" Джек Шпицер и другие друзья также присоединились к. Мы организовали встречи в Сенате и в палате представителей. Я постарался объяснить всем этим людям, какое огромное значение имеет "статус" для Румынии и для ее еврейской общины. Я также опубликовал в "Нью-Йорк таймс" статью под названием "Не превращайте нас в козлов отпущения". В конце концов мне и моим друзьям удалось добиться изменения точки зрения конгрессменов и сенаторов.

На этот раз никто ни в Израиле, ни в каких-либо других странах не посмел осуждать мои усилия в защиту интересов Румынии и "статуса" для. Более того, израильский посол в США и некоторые другие важные персоны поздравили меня с успехом. Нахум Гольдман нередко говаривал: Проходит пять лет, и они со мной соглашаются.

Так что общее согласие — это вопрос времени". Оглядываясь назад, на годы борьбы за статус наибольшего благоприятствования для страны, гражданином которой я остаюсь по сей день, я склонен думать, что Гольдман был прав.

Примерно то же самое происходило и со. Встреча с римским папой. Межконфессиональные связи Многовековой опыт диалога евреев с христианскими церквями вряд ли можно считать удачным. Поэтому нельзя сказать, что всякие разговоры об экуменизме [3] и его пользе вызывают у меня положительную реакцию.

Я не могу забыть знаменитые диспуты времен средневековья, особенно в эпоху инквизиции в Испании, да и в других странах. Великое горе приносили они евреям. Мы были заведомо обречены на поражение, и иначе быть не могло С моей точки зрения диалог с христианской церковью не является необходимым.

Он не приносит пользы ни одной из сторон, поскольку христианство основано на допущении, что один-единственный еврей, не приемлющий "истинной веры" в христианское спасение, делает невозможным осуществление "царства Божия". Христианская концепция покоится на том, что все евреи, оставшиеся верными иудаизму и отвергнувшие проповедь Иисуса, являются грешниками. Христианские проповедники не всегда высказывают эту идею во всеуслышание, но в сущности все руководители христианской церкви считают именно.

Церковь пыталась добиться своих целей с помощью насильственного обращения упрямцев — огнем и мечом, инквизицией и кострами аутодафе. Тогда она перешла к "ласке" и "пряникам". Я был знаком и даже, пожалуй, дружил с целым рядом почтенных иерархов и имел не одну возможность заметить, что относительно евреев все они занимали, так сказать, "выжидательную" позицию.

Вот почему, поддерживая хорошие отношения с румынской православной церковью, я никогда не вступал с ней в теологический диалог. Разумеется, случались импровизированные дискуссии, и, больше того, мы осуществляли тесное иудео-христианское сотрудничество для решения чисто гуманистических задач, в борьбе за мир, за социальную справедливость, против ядерной опасности и.

Но, дойдя до определенного порога, это сотрудничество далее не развивалось. Понятно, что, придерживаясь таких позиций, я никогда не предпринимал усилий для организации встречи с римским папой, которого так любят навещать многие еврейские лидеры.

Тем не менее накануне Рош а-Шана, в году, мне нанесли визит католический епископ Бухареста Робу и ясский епископ Петру Гергел. Пожелав мне счастливого нового года, гости завели беседу на общие темы, посреди которой епископ Робу вдруг поинтересовался, как я отнесся бы к возможной встрече с папой Иоанном-Павлом II.

Я сразу понял, что это, по существу, было приглашение посетить Ватикан: Я ответил епископу Робу, что буду рад встретиться с папой. Спустя месяц он спросил, какая дата такой встречи меня устроила. Я предложил февраль года. Позднее по ряду обстоятельств свидание перенесли на 31 мая. Вскоре пришло и официальное письменное приглашение из Ватикана, согласно которому мне предоставлялась частная аудиенция у его святейшества. Как правило, такие аудиенции назначаются лишь главам государств.

Встреча с папой римским Иоанном-Павлом II У меня для встречи с папой были как личные, так и политические причины. Он родился в Польше, долгое время был епископом Краковским, и, стало быть, в его ведении находилось и местечко Аушвиц, где был раввином мой брат Элиас.

Я знал, что во время немецкой оккупации будущий папа вел себя исключительно мужественно и независимо, проявлял симпатии к преследуемым евреям, был арестован нацистами и послан на физические работы.

С лордом Якобовичем, главным раввином Великобритании, в Бухаресте Мой близкий друг и достойнейший коллега, главный раввин Великобритании лорд Якобович привлек внимание газеты "Jewish Chronicle" к судьбе Мозеса и Хелены Гиллер, депортированных оккупантами из Кракова.

За несколько дней до того, как их схватили, они передали своего двухлетнего сына семье Йозефа Яковича из Домбровы, неподалеку от Кракова. Мозес и Хелена погибли, а ребенок, ясноглазый пытливый мальчик по имени Шахнэ, благополучно вырос в доме семьи Якович. Верующая христианка пани Якович брала его с собой в церковь, и скоро он знал наизусть все католические молитвы. Тогда пани Якович решила окрестить Шахнэ Гиллера.

С этой целью она нашла молодого священника Кароля Войтылу и открыла ему секрет действительного происхождения ребенка и свое желание превратить его в настоящего христианина. Священник внимательно выслушал рассказ женщины, и когда она замолчала, спросил: После этого признания патер Войтыла заявил, что не станет крестить мальчика, по крайней мере пока не кончится война и пока остается надежда, что его отец и мать живы. Мальчик пережил войну и в конце концов был отправлен к своим родственникам в Соединенные Штаты.

Неудивительно, что я хотел встретиться с таким человеком и выразить ему свою признательность. Я решил поднять на аудиенции у папы две проблемы: Евреи и некоторые нееврейские друзья Израиля затруднялись понять, какие мотивы задерживали установление дипломатических отношений между Ватиканом и еврейским государством.

  • Знакомства Киев
  • Молодёжная сестринская конференция в Смоленске
  • Где найти христианку в жены?

Папа принимал у себя некоторых израильских лидеров, но неизменно избегал разговоров о полном и официальном признании Государства Израиль. Когда его прямо спрашивали о планах Ватикана в этой связи, он отвечал, что еще не пришло время разрешить эту проблему. И с загадочным видом добавлял: Постоянный отказ Ватикана взять на себя инициативу и обменяться послами с Израилем находил всевозможные объяснения. В частности, говорили о вероятных сложностях в отношениях Ватикана с другими христианскими общинами, если он демонстративно проявит свою дружественность к Израилю.

Другие обозреватели предполагали за этой политикой теологические препятствия. Так или иначе, я ощущал необходимость обсудить эту проблему с папой. Евреи всего мира были глубоко задеты, узнав о намерении устроить кармелитский монастырь на месте бывшего лагеря смерти в Аушвице. Во-первых, неправда, что этот монастырь находится вне периметра лагеря.

Стены и заборы с колючей проволокой охватывали куда большую площадь, чем газовые камеры в центре лагеря. С другой стороны, кладка нынешнего монастыря была в те страшные годы складом для хранения "циклона-В", которым были убиты миллионы людей. Подавляющее большинство жертв были евреями и умерли как евреи. Они входили в газовые камеры со священной молитвой "Шма Исраэль" на устах. В голове не укладывается, до чего бесчувственными могут быть христиане, ставящие монастырь на месте еврейского мученичества, как не ощущают они боль, которую причиняют выжившим.

Для евреев этот монастырь — прямое оскорбление, брошенное миллионам их братьев и сестер, погибших в Аушвице. Когда я прибыл в Ватикан, меня, однако, поджидал сюрприз. Я приехал в сопровождении Теодора Блюменфельда, главы бухарестской общины. Кардинал Гатти, дружественно и с безупречной обходительностью встретивший нас, просил, однако, не поднимать вопрос о монастыре, поскольку, сказал он, его святейшество как раз занимается решением этой проблемы.

Монсиньор Гатти добавил, что есть надежда на благоприятное для евреев решение вопроса. Мне лично казалось, что тут и раздумывать особенно не приходится: Монсиньор Гатти попросил меня также не выдвигать вопрос об установлении дипломатических отношений Ватикана с Израилем. Он заверил, что "со временем" и эта проблема обретет "позитивное решение".

Что же, в таком случае, оставалось мне обсуждать с папой? Я все же сохранял надежду, что найду возможность довести до него свою точку зрения. Нам пришлось пройти через множество коридоров и дверей, прежде чем нас встретил префект Ватикана. Он довел до моего сведения, что обычно аудиенция у папы длится одну-две минуты, но та, которую получу я, в виде исключения продлится по желанию папы до десяти минут. Префект просил меня иметь это в виду и ни под каким предлогом не задерживаться дольше.

Блюменфельда у дверей, я вошел в зал аудиенций. Я полагал, что увижу папу на троне, и это составило бы для меня серьезную проблему. Как еврею и главному раввину мне не пристало становиться перед ним на колени.

Но папа, словно желая избегнуть затруднений подобного рода, сам нашел выход из рискованной ситуации, и я был очень рад, увидев его у дверей. Мы обменялись рукопожатиями, и он пригласил меня сесть рядом с ним на диванчик. Атмосфера с первой же минуты создалась дружественная, ненапряженная. Я сказал, что был удивлен уже тем, что в феврале он знал о моем существовании.

Вы знаете, что, так же как и вы, я жил в коммунистической стране. Проблема отношений священнослужителя с коммунистическим правительством мне хорошо знакома. И ваши успехи в этой области мы считаем весьма знаменательными. Если не возражаете, мы можем поговорить об этом". В ходе беседы я упомянул, что мой брат был до войны раввином в Аушвице — местечке, которое папа должен хорошо помнить со времен своей молодости.

Папа, в свою очередь, начал рассказывать мне о своих впечатлениях от довоенного польского городка Освенцим, где была довольно большая еврейская община. После этого мы перешли к политике Чаушеску. Папа хотел знать мое отношение к жалобам трансильванских венгров, утверждавших, что румыны преследуют. Я знаю, как относились венгры к румынам, когда были хозяевами в Трансильвании. Я сказал папе, что Чаушеску сыграл важную роль в проведении политики мира на Ближнем Востоке. Это было, в частности, связано с тем, что он поддерживал дипломатические отношения с обеими сторонами и мог говорить как с израильтянами, так и с арабами.

Я поблагодарил Верховного Понтифика за речь, произнесенную им несколько недель назад в римской синагоге. Затем мы заговорили о святом имени Божием, выражаемом у нас, евреев, Четырехбуквием, Тетраграмматоном, и обменялись некоторыми соображениями на эту тему.

Вообще же папа с восхищением говорил о ценностях иудаизма, и было ясно, что он делает это не из дипломатических соображений, а совершенно искренне. Когда я заметил, что мои десять минут истекли, я привлек к этому внимание папы, но он попросил меня задержаться и продолжить беседу. Я боялся, что префект будет сердиться.

Действительно, еще через пять минут дверь приоткрылась, и я поднялся. Но папа снова сказал: Мы поговорили еще минут пять, и он предложил: Он сам подошел к двери, открыл ее и сделал знак фотографу. Был приглашен в помещение и господин Теодор Блюменфельд.

Я преподнес папе в знак своей признательности альбом с фотографиями святых мест. Он, в свою очередь, подарил мне серебряную медаль со своим изображением. В заключение он сказал: Мы пошлем вам фотографии в гостиницу, до наступления субботы. Я сообщил ему, что на следующей неделе еду на конференцию раввинов. Он снова сказал на иврите: Мы опять обменялись рукопожатием, и он добавил: Я был бы счастлив сказать, что наша с папой беседа привела к двум радикальным переменам в отношении к нам католической церкви.

Увы, это не. Дипломатических отношений с Израилем Ватикан пока не установил, и кармелитский монастырь все еще существует в Аушвице и продолжает тревожить еврейские души, хотя уже дано формальное обещание перенести.

Что касается отношений с лидерами других культов, особенно с румынскими православными патриархами, то должен заметить, что они почти всегда были дружественными, хотя я порой чувствовал, что эти люди не понимают, как много значат для нас предписания нашей веры и как глубока наша преданность Святой Торе.

Забавный случай такого непонимания произошел в одну из годовщин освобождения Румынии от фашизма.